www.khodorkovsku.ru: 3 февраля 2006г

Марина Филипповна: «Главное, чтобы они живые там остались»

...семья Ходорковских только что пережила приговор. Они еще не знали, что в России есть город Краснокаменск.

Марина Филипповна. Я до ареста Мишу долго не видела, он разъезжал много. Потом 2 июля посадили Лебедева.

-Вас испугал этот арест?

Это уже ничего не меняло. Я испугалась, когда Путин только пришел к власти. У меня родители пережили революцию, рассказывали, как сначала при НЭПе все разрешили, а потом всех посадили и расстреляли.

Так что, если при Ельцине я еще верила, что у нас что-то может поменяться, то когда пришел Путин, у меня иллюзий уже не было, я только ждала, в какую форму это выльется. Мне казалось, что снова устроят национализацию, но что сажать будут, не ожидала. Я еще Мише говорила: «Миша, ведь отберут все». А он: «Мам, ну и пусть – ну, пойду работать, буду главным инженером или еще кем-нибудь».

У него к деньгам было абсолютно легкое отношение. Когда его арестовали, у Наташи Лебедевой дома был обыск. И нам сказали, что к нам пришлют адвоката, чтобы мы в случае чего не были одни. Пришла адвокат, и говорит: «Знаете, все ценное надо из дома увезти». А я сижу, что-то читаю, и прошу ее: «Анна Евгеньевна, без меня пройдите по всему дому, откройте шкафы, и скажите, что у нас ценного». Она ушла. Приходит оторопевшая: «А нечего». Хотите верьте, хотите нет. У него единственное, что есть хорошего это библиотека. Трудоголик он был.

Единственное, что как-то привезли из-за границы, это более-менее приличный сервиз. Я Инне говорю: «Слушай, ну хоть сервиз спрячь – все равно вы им никогда не пользуетесь, давай хоть это упакуем». А она: «Да пропади он, этот сервиз!» Она, конечно, вначале была в ужасе. Потом собралась немного.

-После ареста какой реакции вы ожидали от окружающих?

Честно говоря, я даже об этом не думала. Правда надеялась, что зарубежье проявит к этому больше нетерпимости. Почему? Я всегда провожу одну аналогию. В 17-м году, когда началась революция, западные страны, естественно, могли придавить ее в одну минуту. Но тогда они были заняты геополитическим дележом и в результате на 80 лет получили в соседи монстра. А теперь они делают ту же самую ошибку. Как тут выразилась Латынина, за баллон газа и бочку нефти готовы продать душу. Только они забывают, что теперь у этой страшной страны есть еще и атомная бомба.

А сама Россия имеет ровно то, что заслужила. Если в нашей стране, так пострадавший от НКВД, избирается снова человек оттуда – как мне не жалко бедствующий народ – но он, наверное, это заслужил.

-Было еще «письмо пятидесяти»…

Как можно осуждать человека, уже сидящего в тюрьме, совершенно не будучи в теме?! Например, космонавт Гречко говорит: «Деньги надо было вкладывать в образование, надо было детям беспризорным помогать». Я это слушаю и думаю - ты ведь ничего не знаешь, что они делали, сколько денег вкладывали в образовательные программы, в помощь тем самым детям. Космонавт Гречко когда-нибудь был у нас, в интернате в Кораллово? Космонавт Гречко был в «Открытой России»? А если не был, зачем болтать?

Или вот Шаинский выступал. Он вообще ничего не знал. Говорит, мне задали вопрос – нужно ли платить налоги. Я сказал, нужно. А что надо делать с людьми, которые не платят, нужно ли их наказывать? Я, говорит, сказал, что нужно, и меня попросили по этой теме подписать письмо. Потом он еще говорил, что ничего не имеет против Ходорковского. Но письмо подмахнул. А остальные…Калягин, естественно, боится за свой театр, потому что ему дотации давать не будут, и вообще, он слишком много Ленина играл. Понимаете, людей, которые разобрались в вопросе, но имеют противоположное мнение, я уважаю. Но люди, которые совершенно ничего не знают… А письмо это - как в 53-м, когда был процесс по «врачам-убийцам» – все абсолютно то же самое, те же письма «деятелей искусства».

-Друзья как себя повели?

Недавно вот отмечали его день рождения, приехало много народу, самого разнообразного. Люди сами приезжали. Но вся верхушка ЮКОСовская перестала появляться. Все исчезли. И личные друзья некоторые исчезли, даже крестный исчез, после Мишиного ареста только через две недели позвонил. Боятся, конечно.

-Телефоны у вас прослушиваются?

Первое время – конечно. Сейчас – ну, может, прослушиваются… Я когда снимаю трубку, говорю: «Ребята, я уже все сказала, что хотела, нового не скажу, пленку можете не переводить».

-Суд помимо 9 лет присудил им еще штраф. Не боитесь конфискации имущества?

Не боюсь. Пускай забирают. Что мне, все это надо? Я все керосином оболью, сожгу и уйду. У нас с мужем в Москве есть двухкомнатная квартира. Борис Моисеевич был замом главного конструктора, я пять лет проработала на этом заводе, жили, как все инженеры.

Начинали в коммуналке, потом купили двухкомнатную квартиру. Меня Кондратьев из НТВ спросил, сколько метров квартира. Я говорю: 46. Он: «Так не бывает». Я говорю: «Ну, поехали»… А почему, говорит, вам сын не купил больше? А зачем, говорю, нам больше? Мы там вчетвером жили, а вдвоем тем более хватит.

-А планы какие?

Ну, какие у нас могут быть планы? Стараемся выживать… Дед бьется в отношении лицея. Он возник 11 лет назад, и мы им занимались с самого начала. Был здесь когда-то дом отдыха. Здания стояли с 18 века, в домах росли деревья – в общем, была полная разруха, нечистоты по оврагу текли в озеро. Свет с перебоями, газа не было. Народ тут жил как дикари какие-то, пьянство жуткое…Когда мы открыли лицей, тут еще бродили эти пьяные рожи, которые кричали: «Мы тут вам все сожжем!» Мы предлагали им идти работать – дворник нужен был, истопник… А они: «Не, мы лучше подождем, пока коммунисты придут, опять будет водка по 3.12 и колбаса по 2.20, а пока после пикников бутылки по лесу пособираем».

Мишка приехал: «Черт с ними, - говорит, - давайте построим им дом». Построили им дом в деревне, дали по 10 соток земли, помогли переехать. В общем, жизнь бурлила, а сейчас тихо… Дети на лето разъехались. 150 детей у нас сейчас, а должно было быть в этом году 250. Вообще школу рассчитывали строить на 1000 человек.

Логики в развале лицея нет никакой, как и в развале компании, кроме одной – набить свой карман.

-Откуда дети?

Администрации нефтяных районов, где работал ЮКОС, присылали сирот, или детей из неполных многодетных семей, детей погибших пограничников… Мало ли несчастий было? То дом в Кисловодске взорвали, то «Норд-Ост», сейчас вот из Беслана 9 человек.

Сейчас у нас ограничены средства, а каждый ребенок в общем обходится в год в 10 000 долларов… Возраст – от шестого класса и выше… Хотя один из бесланских мальчиков был из пятого, но у него тут сестра, и мы решили их не разъединять, посадили его в шестой и занимались с ним индивидуально - и он хорошо закончил год.

-Проблемы с ними есть?

Со всеми детьми тут проблемы есть, даже с «домашними». Ну, ничего, нормально. Только вот что дальше – непонятно. Пока на год у нас деньги есть. А что дальше - не знаю. Миша 90% времени говорит об этом, когда мы встречаемся. Если денег не будет, не знаю, что будет с детьми. У кого есть какие-то родственники - наверное, возьмут. А те, у кого нет – отдать их после лицея в детские дома наши? Они не выдержат. Раньше их судьбу и после выпуска как-то контролировали, студенты в ЮКОСе подрабатывали – а сейчас останутся только со студенческой стипендией.

-Сюда тоже приходили с обыском?

Приходили. Иду утром с собакой гулять, вижу, у нас по территории какие-то вооруженные люди ходят. У меня, знаете, какая первая мысль была? Что убежал, наверное, какой-нибудь рецидивист - может, в лесу прячется, надо быстрее детей спрятать. А в это время меня встречают, говорят: «С обыском приехали, ты иди, запрись, чтоб не лезли, а то подбросят какие-нибудь наркотики». Я побежала домой, заперлась, занавески задернула – и подглядываю. Через некоторое время подъезжает машина, и работницу спрашивают: «Кто живет в этом доме?» Она: «Не знаю, я только вчера устроилась». Они разозлились: «Что-то тут вообще никто ничего не знает!» Потом еще интересно – думала, к Невзлиным полезут или нет. Если полезут, значит, есть ордер. Я забралась на чердак, взяла бинокль и смотрю – прыгали, прыгали возле окон, но не влезли – значит, нет ордера. Я на всякий случай взяла с собой огнетушитель – если и ко мне полезут. Меня тут спрашивали: «Ты что бы с огнетушителем делала? Струю пустила, или по башке бы дала?» Я говорю: «По обстоятельствам. Я женщина пожилая, живу возле леса, мне никто не представился – лезут, значит, бандиты…»

-Так и вас приписали бы заодно к преступной группировке.

За что? Старуха сумасшедшая, испугалась. Ну ладно, это все смех, но самое главное – они пришли в магазин, который у нас при въезде, и говорят продавщице: «Давай водку». Она: «А у нас водки нет, у нас детское учреждение». Какое, говорят, детское учреждение? Она: «Интернат». Они опешили: «А тут другое какое-то Кораллово есть?» То есть они даже не знали, куда их послали. «А где водка продается?», - спрашивают. Поехали в деревню, вернулись с водкой, выпили, закусили мороженым и йогуртом – при оружии люди... А у нас директор лицея в то время был генерал. Он сразу узнал, кто у них старший, и говорит ему: «Парень, ты учти, у нас тут 150 детей. Ради Христа, выведи этих с оружием, пьяных, за ворота».

-Что изъяли при обыске?

Карты и старый сервер. Почему карты? У нас территория большая, много леса, и от нас требуют, конечно, чтобы мы лес держали в порядке. Поэтому мы заказали в биотехническом институте съемку Кораллова – чтобы удобно было отмечать, в каком квадрате уже почистили лес. Они карту эту забрали, и не отдали, а она дорого стоит. Ну, и сервер старый прихватили. Его Юрий Григорьевич, директор лицея, нашел где-то. На нем ничего не было, но он собирался компьютерный музей делать, хотел показывать ребятам, какая техника была в 97-м, и какая сегодня. А пока руки не дошли, сервер под лестницей лежал, и они его взяли. А вечером мадам Вишнякова сказала: «Такие материалы взяли!» Меня вечером дети старшие встретили, говорят: «Мы теперь никому верить не будем, мы же знаем, что они взяли». И потом, у нас еще дети есть из горячих точек – они, когда уезжали оттуда, считали, что тут - новая жизнь. А тут как увидели людей в камуфляже – начались истерики. Вызывали психологическую помощь. Один мальчик у нас месяц не мог отойти, лежит, и все. Я: «Андрюш, ну ты что? Болит что-то?» «Да нет, просто кушать не хочется».

-Каким вам запомнился суд?

Приехал представитель Европарламента, просидел в зале 2 или 3 часа, вышел во время перерыва, и говорит: «Я в ужасе, что же это такое? Почему они в этой клетке? У нас в клетку сажают только серийных маньяков или убийц». Я ему говорю: «Вы, сэры, ничего не понимаете, ничего не знаете. Вы судите по тому, что говорит Путин на всяких международных собраниях. Но это он говорит для вас, а для нас он совершенно другие вещи говорит, а вы этого не понимаете, и не хотите понимать. Он же всегда говорил: «ЮКОС разорять не будем, это у нас просто единичная компания такая мерзкая попалась, а все остальные хорошие». А почему? Потому что все остальные платят дань. Откат, как у нас называют. Причем дают это не в федеральный бюджет, а кому-то в чемодан. Если бы Миша платил откат, как все, конечно, и не сидел бы…

В суде бог знает, что творилось! Например, вызывали свидетеля – зам директора уральского филиала института экономики при академии наук. Он стал говорить. Придраться не к чему. Тогда прокурор спрашивает: «А что вы кончили? Есть ли у вас труды по экономике? Может, у вас и награды, какие есть? А где подтверждение, что вы профессор?» Он: «Вы знаете, у меня такого подтверждения нет с собой». А когда оглашали приговор, судья читает: «Показания свидетеля такого-то не принимаются во внимание, так как он не подтвердил свое звание профессора».

Приговор читали безумное количество времени, но я с большим интересом все слушала. О том, что некоторые вещи читали по нескольку раз, уже и говорить нечего. Судья не могла прочитать: «Была недоплата налогов в два миллиона. Нет, два миллиарда. Нет, два триллиона». И названий фирм не понимали. «Фирма… фирма… ну, в общем, иностранная фирма». А Юганскнефтегаз три дня не могли произнести. Мы пришли домой, Боря говорит: «Ну, что там сейчас делает прокурор?» Я отвечаю: «Учит «Юганскнефтегаз». Понимаете, он сам не писал, там все было написано.

Это было как спектакль. Когда перерыв начинался, я объявляла: «Антракт»!» - и все смеялись. Даже охранники. Охранников постоянно меняли, потому что каждую последующую смену они начинали врубаться, и во время перерыва у клетки толпились: «Михаил Борисович, расскажите» – и он им что-то рассказывает…

Я этим мальчишкам туда все время таскала яблоки. Я приносила газеты, которые дети делают, фотографии – оставляла их там на лавке.

К Боре подошел один спецназовец, говорит: «Борис Моисеевич, вы не могли бы мою дочь взять в лицей?» Он: «Ну, понимаете, у нас такие-то критерии». Он: «Да у нас многодетная семья, не из Москвы, я два года воевал в Чечне». Он: «Ну, приезжайте, привозите документы». Девочка отличная, худющая – год пробыла, поправилась, такая красотка стала… Потом подходит второй: «А мою не возьмете?» Боря: «Ребята, да я бы всех взял, но вы же понимаете, что мы живем сейчас на птичьих правах».

-Даже на Западе всех в основном смущает селективность наказания, в политическую подоплеку дела мало кто верит…

В ЮКОСе аудиторских проверок проходило 2-3 в день. Это где-то 550 проверок в год. Если были нарушения, почему 10 лет все молчали, а в один прекрасный день, после ссоры с Путиным, вдруг вспомнили?

На суде выступали представители аудиторских фирм, свидетели,

а судья сидит, как будто у нее глаза завязаны, а уши заткнуты пробками. Она слышит только то, что говорит прокуратура. Это не суд, а профанация какая-то.

-Протестовать пытались?

Запротестуешь там! Сразу выгонят из зала суда. Омоновцев автобусами подвозили. Они по 11 человек ставили вокруг клетки, боялись, наверное, что Миша с Платоном ее перегрызут и выскочат…В туалет водили в наручниках.

Это уже постепенно охрана расслабилась, когда поняли, что никто никого не убивает. Бывает, охранник сидит, спит – автомат у него короткоствольный уже на полу. А Миша его из клетки толкает, показывает – подбери.

-Как вы с тюремщиками общались?

Не могу сказать, чтобы в тюрьме к нам плохо относились. Я когда принесла несколько фотографий со своего 70-летия – они сказали, пишите заявление на передачу - и передали. Но вот ботинки нельзя с гвоздиками. А вы найдите ботинки, в которых гвоздиков нет! У всех ботинок или пластинка металлическая, или еще что. Они все ботинки смотрят на металлоискателе, и все звенят. В результате водитель ездил по всем магазинам с металлоискателем. У продавцов был шок, когда он брал туфель, и «прозванивал» их. Потом нам кто-то сказал, что у ботинок «Прощай, молодость» нет гвоздиков. Поехали на рынок, купили, но в суд в них идти уже неудобно. Наконец нашли какие-то одни ботинки, которые не звенели.

-Он знал вообще, на что идет?

Конечно, знал. Но, наверное, все-таки думал, что дело ограничится его личной судьбой, но не развалом компании. Потому что развал компании - это полнейший идиотизм. Он считал, что, отдав себя им в руки, он спасет компанию.

-Он изменился в тюрьме?

В чем-то изменился. Я бы даже сказала, что он стал мягче к людям. Говорит, у меня 15 лет не было времени остановиться и подумать о жизни. Раньше он со своей семьей не виделся неделями – утром уходит - они спят, вечером приходит – спят… Он переживал, конечно, что мало детям внимания уделяет. Теперь поменялся, говорит, что надо было больше ими занимался. Но это хорошо сейчас говорить, а тогда, когда были эти бесконечные перелеты – то в Юганск, то в Самару, это было немыслимо. Ну, один день в неделю – воскресенье – он был с ними. А сейчас – стараемся держаться. Мне надо, чтобы он был спокоен, а он спокоен, когда мы спокойны. Главное, чтобы они живые там остались.

-В президенты он не метил?

Мне он на этот вопрос отвечал так: «Каждый должен заниматься своим делом. Я умею делать деньги для государства. А политикой будут заниматься другие люди, у которых это, наверное, лучше получится». Руководителем он был жестким – когда мне иногда на что-то жаловались, и я говорила ему, он отвечал: «А ты попробуй руководить десятками тысяч людей, будучи мягким». Я сама работала на заводе, у меня работали в цехе десятки людей – да, если входить в положение каждого – у того болит живот, у этого заболел ребенок, третий поссорился с тещей – то завод работать не сможет.

-Помните тех, кто у здания суда стоял с плакатами вроде «Сиди, где сидишь»?

Они там все стояли за деньги. Старикам совет ветеранов платил по 500 рублей в день, студентам – по 200-300, людям, привезенным по разнарядке с предприятий, могли заплатить и 1000 рублей. Я один раз нарочно прошла сквозь эту толпу. И хоть бы кто мне что сказал. Расступились. Говорить с ними не пробовала. Они стеснялись. Студенты так вообще отворачивались.

-Когда приговор зачитывали, вы как это восприняли?

Вначале вокруг меня майоры сидели - видно, боялись, что я клетку перегрызу. Ну, а потом я садилась на самый край скамейки - поближе к нему. Рядом дед и Инна. Во время приговора я чувствовала, что Инне сейчас будет плохо – и я колотила ее локтем между ребрами, и мужа – колотила, они у меня более слабые. Говорю: «Сделай лицо, не смей, нельзя доставлять им удовольствие». Так что мне было не до себя. Прокурор, который десять лет попросил, пришел, на нем лица не было – под глазами синяки… Он все время зевал – я думала, плохо спал – потом стало ясно, что он с хорошего бодуна – видимо, отмечали это дело.

(Беседовала израильская журналистка Наталья Мозговая, лето 2005 года)